Сыне, аще приступаеши работати Господеви, уготови душу твою во искушеніе (1).

По полученіи указа изъ Калужской духовной консисторіи объ опредѣленіи Александра Михайловича Гренкова въ число братства Оптиной Пустыни, онъ вскорѣ затѣмъ одѣтъ былъ въ монашеское платье.

Самъ старецъ Амвросій, какъ видно изъ записокъ настоятельницы Шамординской общины м. Евфросиніи, лично передавалъ ей, что въ монастырѣ онъ былъ нѣкоторое время келейникомъ старца Льва и чтецомъ (т. е. вычитывалъ въ положенное время для Старца молитвенныя правила, такъ какъ Старецъ, по слабости силъ тѣлесныхъ, не могъ ходить въ храмъ Божій); затѣмъ онъ былъ въ хлѣбнѣ, варил хмѣлины (дрожди), пекъ булки (2) и былъ здоровъ.

Отношенія его къ старцу Льву были самыя искреннія. Почему и Старецъ съ своей стороны относился къ Александру Михайловичу съ особенною нѣжно-отеческою любовію, называя его Сашей (3). Такъ проводилъ поначалу Александръ Михайловичъ въ Оптиной Пустыни дни свои.

Не долго, впрочемъ, пришлось ему пожить въ монастырѣ. Въ скитской Лѣтописи сказано, что послушникъ Александръ Гренковъ въ ноябрѣ 1840 года переведенъ изъ монастыря въ скитъ (4). Безъ сомнѣнія, это сдѣлано было по благословенію старцевъ Льва и Макарія, которые, вѣроятно, находили, что ему полезнѣе было жить въ болѣе безмолвномъ мѣстѣ и притомъ подъ ближайшимъ руководствомъ старца Макарія, тѣмъ паче, что старецъ Левъ въ это время уже оканчивалъ свое земное странствіе. Но и послѣ перехода въ скитъ, новоначальный послушникъ Александръ не переставалъ ходить къ старцу Льву въ монастырь для пользованія душевнаго.

Первое послушаніе (5) въ скиту, назначенное старцами Александру Михайловичу, было трудиться въ кухнѣ помощникомъ повара. И молодой послушникъ, уже понявшій цену безпрекословнаго послушанія Богомудрымъ старцамъ, не сталъ разсуждать, что послушаніе не по немъ, не по его силамъ, и проч. Ничего такого онъ не сказалъ, a принялъ это назначеніе старцевъ со смиреніемъ, какъ изъ устъ самаго Господа.

Послушаніе! „Что такое послушаніе?"— спросили однажды на покосѣ Оптинскіе монахи одного простаго старца, умудреннаго опытомъ жизни духовной, котораго, вслѣдствіе его старости и изъ уваженія къ нему, не приглашали на труды монастырскіе или на послушанія, но который, обладая крѣпостію силъ телѣсныхъ, самъ, до кончины своей, любилъ трудиться и съ удовольствіемъ ходилъ вмѣстѣ съ братіями на покосъ. „Что такое послушаніе?" На этотъ вопросъ простой старецъ далъ и отвѣтъ простой. „Послушаніе? — такъ началъ онъ, — a это вотъ что значить: воть я, напримѣръ, хожу на покосъ по своей волѣ, я хожу съ охотой и тружусь съ удовольствіемъ. A скажи мнѣ настоятель: старикъ! иди на покосъ на послушаніе; я ему скажу: не могу, не пойду" (6). Почтенный старецъ въ подобномъ случаѣ безъ сомнѣнія и не сказалъ бы такихъ грубыхъ словъ настоятелю. Этимъ онъ хотѣлъ только показать, какъ трудно жить въ послушаніи, съ отсѣченіемъ своей воли (7). Между тѣмъ какъ послушаніе есть краеугольный камень, на которомъ зиждется спасеніе монаха, ибо безъ искренняго послушанія нельзя пріобрѣсти смиреніе, a безъ смиренія, какъ выше было сказано, никакимъ образомъ невозможно спасеніе. Каждый по этому ясно можетъ видѣть, что новоначальный послушникъ, братъ Александръ, оказывая старцамъ такое беспрекословное послушаніе, начиналъ созидать свое спасеніе на твердомъ основаніи, a не на песцѣ суемудрія, своемыслія и своеволія, отъ которыхъ для монаха, кромѣ вреда душевнаго, ничего не бываеть и быть не можеть.

Поваромъ главнымъ въ скиту былъ въ то время простодушный молодой послушникъ, изъ крестьянъ Тверской губерніи, Герасимъ Ивановичъ Тумановъ (8), который по лѣтамъ былъ на годъ моложе Александра Михайловича, a поступленіемъ въ скитъ годомъ старше его. Оба они характера были веселаго и любили поговорить. Только по началу Александръ Михайловичъ воздерживался отъ разговоровъ, какъ самъ о себѣ сказывалъ: „Въ кухнѣ я больше все прималчивалъ, съ людьми боялся близко сходиться. Спросятъ если что y меня, бывало, — скажу, a самъ не заговорю первый". Прималчиваніе это или воздержаніе отъ излишнихъ разговоровъ молодаго послушника отчасти понятно будетъ, если вспомнимъ, среди какихъ старцевъ-подвижниковъ онъ жилъ. Отъ одного взиранія на нихъ, думается, сами собою смыкались уста. И вообще, Александръ Михайловичъ старался въ то время, по наставленію старцевъ, болѣе внимать себѣ: избѣгалъ близкихъ сношеній съ кѣм бы то ни было, исходя изъ келліи въ церковь, на молитвенныя правила, на послушанія, да къ старцамъ. По окончаніи же трапезы, когда всѣ братія расходились по своимъ келліямъ, и поваръ съ помощникомъ оставались наединѣ, они давали свободу своей откровен ной рѣчи. Простодушнаго брата Герасима Александръ Михайловичъ уже не стѣснялся. Заведетъ самъ о чемъ-нибудь разговоръ, a поваръ тому и очень радъ. Нужно мыть посуду, a онъ подойдетъ къ своему помощнику, любезно и съ улыбающимся лицомъ, потрепавъ его по плечу (привычка эта осталась y него на всю жизнь), скажетъ (говорилъ на О): „Ну, вотъ что: пока вода-то горяча, давай-ко сядемъ, да поговоримъ". Молодые послушники садились обыкновенно на прилавокъ, и дружеская, непринужденная рѣчь лилась изъ устъ обоихъ, какъ быстро бѣгущая вода журчащаго ручейка. Тутъ нерѣдко вспоминались случаи изъ прожитой жизни, каковыхъ y собесѣдниковъ было немало. Впрочемъ, всѣ эти воспоминанія сводились всегда y нихъ къ одному закюченію: „Слава и благодареніе Премилосердому Господу, Своимъ дивнымъ Промысломъ избавившему насъ отъ всей этой мірской суеты и пустоты и направившему ноги наши на путь миренъ, въ тихой обители тружениковъ Божіихъ!" Такъ бывало время незамѣтно и протечетъ. „Однако, — скажетъ поваръ, — пора и посуду мыть". Попробуютъ воду, a она уже давно холодная. Начнутъ очагъ разводить, снова-здорова воду подогрѣвать. Хлопотъ сколько! Но уже среди удовольствія, получавшагося отъ обоюдныхъ толковъ молодыми послушниками, и труды забывались. И жили такимъ образомъ скитскіе повара во взаимной любви о Господѣ. Въ свое время они вмѣстѣ съ братьями молились, въ свое время на кухнѣ трудились и въ досужее короткое время наслаждались дружескою бесѣдою, что было для нихъ нѣкотораго рода развлеченіемъ среди уединенной однообразной, трудовой жизни.

Но вотъ случилось препинаніе. Въ началѣ 1841 года (можетъ быть въ февралѣ или мартѣ) Герасиму нужно было отлучиться на родину въ свой губернскій городъ Тверь, дабы получить изъ казенной Палаты засвидѣтельствованный увольнительный свой приговоръ отъ общества, который почему-то очень долго задержанъ былъ въ Палатѣ. Исполнивши свое дѣло, онъ возвратился въ скитъ. Въ отсутствіе его главенствовалъ въ поварнѣ уже Александръ Михайловичъ. И вот, возвратившемуся съ родины бывшему главному повару Герасиму, сверхъ его чаянія и ожиданія, благословлено было старцами быть y него помощникомъ. Заговорило самолюбіе Герасима. Проходитъ день-другой, Герасимъ хмурится, придетъ на кухню, сядетъ на прилавкѣ, болтаетъ ногами и ничего не дѣлаетъ. „Что жъ ты ничего не дѣлаешь?"— спрашиваетъ Александръ Михайловичъ. — „Я немиренъ", — отвѣчаетъ смущенный Герасимъ.

Нужно при семъ замѣтить, что доколѣ страсть жива въ человѣкѣ, она требует себѣ пищи, и если нѣтъ обстоятельствъ важныхъ, она по необходимости обнаруживается въ вещахъ маловажныхъ, или даже и совсѣмъ ничтожныхъ. Тѣмъ не менѣе она сильно, властно, съ тиранствомъ боретъ человѣка, не пріобрѣтшаго навыка отражать страсть взаимнымъ противоборствомъ. Дотолѣ веселый, общительный, покорный человѣкъ, по принятіи лукаваго помысла и по согласіи съ нимъ, становится скучнымъ, задумчивымъ, унылымъ, непокорнымъ, ничѣмъ недовольнымъ, раздражительнымъ. Вотъ въ такихъ-то случаяхъ, отъ которыхъ не избавленъ ни одинъ человѣкъ въ грѣшномъ мірѣ семъ, опытный въ жизни духовной старецъ бываетъ для искушаемаго неоцѣненнымъ и незамѣнимымъ сокровищемъ. Прійди только искушаемый братъ къ старцу съ полною вѣрою и со смиреніемъ, раскрой предъ нимъ свою душу, скажи сущую правду, — отъ какихъ именно помысловъ смущается душа — старецъ отечески-снисходительно выслушаетъ, посочувствуетъ, поболитъ объ искушаемомъ, разъяснитъ, что требуетъ разъясненія, научитъ, какъ бороться со страстію, какъ прогонять смущающіе помыслы, кому и какъ молиться на нихъ, и самъ вознесетъ горячую молитву ко Господу Спасителю объ искушаемомъ. Не говоримъ уже о томъ, что самое откровеніе смущающихъ помысловъ, по замѣчанію опытныхъ въ жизни духовной людей, служитъ противъ нихъ надежнѣйшимъ врачевствомъ. И тотчасъ послѣ сего духовнаго врачеванія опять въ душу брата возвращается прежній миръ и спокойствіе.

Такъ было и съ Герасимомъ. Объяснилъ онъ свое смущеніе старцу о. Макарію, бывшему в то время скитоначальникомъ и братскимъ духовникомъ, и вскорѣ по-прежнему сталъ веселъ, покоенъ, доволенъ своею должностію помощника повара и покоренъ новому повару, бывшему его помощникомъ.

На кухонномъ послушаніи въ скиту Александръ Михайловичъ провелъ цѣлый годъ. Надѣленный отъ Господа богатыми умственными способностями, какъ мы видѣли выше, онъ въ то же время былъ человѣкъ дѣла (практикъ). Изучая собственнымъ опытомъ науку жизни духовной, онъ не упускалъ изъ виду и дѣлъ внѣшнихъ, такъ что то и другое y него было въ полномъ согласіи. Поставивъ себѣ задачею жить по заповѣдямъ Христовымъ, въ полномъ подчиненіи своему внутреннему судіи — совѣсти, по указанію мудрыхъ старцевъ, онъ не различалъ поручаемых ему дѣлъ, — какія черныя, какія бѣлыя, — a въ каждое дѣло старался вникать и исполнять его со всевозможнымъ тщаніемъ и усердіемъ, какъ предъ лицемъ Всевидящаго Бога. Ибо то только y Господа дѣло и имѣетъ цену, которое дѣлается по совѣсти. Потому во всякомъ дѣлѣ Александръ Михайловичъ былъ исправенъ, a no любознательности своей усвоилъ много и другихъ знаній, которыя усваивать не было для него необходимости. Будучи уже старцемъ и вспоминая свое прошлое, онъ обыкновенно говаривалъ: „Я прекрасно стряпалъ въ кухнѣ. Я тогда и хлѣбъ, и просфоры научился печь. Я, помню, училъ просфорниковъ, какъ узнавать, готовы ли агнчіи просфоры, a то y нихъ все сырыя выходили. Надо воткнуть лучинку въ просфору, и если къ лучинкѣ тѣсто не пристаетъ, то значитъ просфоры готовы, a если пристаетъ, то сыры". Просфорникомъ Александръ Михайловичъ можетъ быть и не былъ, однако такъ хорошо ознакомился съ этимъ дѣломъ, что и другихъ могъ учить. Впослѣдствіи онъ былъ хорошимъ знатокомъ строительнаго искусства: самъ чертилъ планы для постройки келлій и построенныя по этимъ планамъ келліи оказывались самыми удобными для жилья. Узналъ прекрасно печное мастерство, такъ что своимъ знаніемъ и указаніями удивлялъ искусныхъ печныхъ мастеровъ.

Проходя въ скиту поварское послушаніе, Александръ Михайловичъ имѣлъ возможность очень часто посѣщать старца о. Макарія, къ которому теперь привязался онъ всей своей любящей душой. Всегда, даже и въ послѣдніе годы своей жизни, онъ съ особенною любовію вспоминалъ объ этихъ посѣщеніяхъ, считая это великою милостію Божіею къ себѣ. "Какъ въ то время, — высказывался онъ, — Господь ко мнѣ былъ милостивъ! Къ Старцу приходилось мнѣ по послушанію ходить каждый день, да и въ день-то побываешь не одинъ разъ: то сходишь (какъ къ начальнику скита) благословиться насчетъ кушаній, то ударять къ трапезѣ" (9). A при этихъ посѣщеніяхъ Александръ Михайловичъ имѣлъ возможность говорить Старцу и о своемъ душевномъ устроеніи и получать отъ него мудрые совѣты, какъ поступать въ искусительныхъ случаяхъ, подобныхъ вышеописанному съ братомъ Герасимомъ, чтобы не искушеніе побѣждало человѣка, a человѣкъ при искушеніи выходилъ побѣдителемъ, и чтобы такимъ образомъ самое искушеніе доставляло пользу душѣ искушаемаго, a не вредъ.

Случаевъ же искусительныхъ въ монастырѣ бываетъ многое множество. A въ Оптиной Пустыни, особенно въ тѣ былыя времена, старцы духовные даже сами старались, по наставленію св. Іоанна Лѣствичника, изыскивать такіе случаи для пріобрѣтенія подвизающимися въ дѣлѣ спасенія братіями вѣнцовъ терпѣнія (10). Истинныхъ подвижниковъ они, въ присутствіи постороннихъ лицъ, подвергали иногда осмѣянію. Сами, стяжавшіе безгнѣвіе, временемъ казались гнѣвающимися, и осыпали ихъ бранью. A все это дѣлалось для того, чтобы искушаемый братъ, ощутивши въ себѣ движеніе гнѣва, порождаемаго гордостію, узнавалъ, во-первыхъ, свою немощь, a во-вторыхъ, заботился и объ исцѣленіи своихъ душевныхъ язвъ чрезъ самоукореніе и смиреніе предъ Богомъ и людьми, и искреннее исповѣданіе и покаянную молитву; и чтобы, наконецъ, время отъ времени онъ все болѣе и болѣе укрѣплялся въ добромъ душевномъ устроеніи и такимъ образомъ мало по малу восходилъ отъ силы въ силу, дондеже достигнетъ въ мѣру возраста исполненія Христова (11).

Упомянуто было выше, что новоначальный послушникъ Александръ, имѣя своимъ ближайшимъ наставникомъ и руководителемъ духовнымъ старца о. Макарія, не переставалъ въ то же время, при удобныхъ случаяхъ, ходить изъ скита въ монастырь и къ старцу о. Льву, къ которому также питалъ глубочайшую преданность и благоговѣлъ передъ его святынею. Мудрый же Старецъ, усматривая въ преданномъ ему ученикѣ искреннее желаніе спасенія и его разумный взглядъ на дѣло сіе, не любилъ давать пищи его самолюбію и тщеславію; a напротивъ, своимъ, иногда даже суровымъ, обращеніемъ старался смирять молодаго послушника. Временемъ онъ даже не удостоивалъ его названія по имени, какъ сказывалъ о семъ самъ старецъ Амвросій, a называлъ химерою (12). Или вспоминалъ покойный старецъ о. Амвросій такой случай. „Стояла разъ y батюшки о. Льва какая-то Сѣвская монахиня, имени ея не припомню, вѣдь y него, — кстати пояснялъ разсказчикъ, — просто было: и мужчины, и женщины, и монахи, и міряне — всѣ заодно бывали. Старецъ снялъ съ ея головы шапку, да на меня и надѣлъ". Тоже молодому послушнику постоять среди народа въ женской шапкѣ не очень-то пріятно. Можетъ быть, кстати, прозорливый Старецъ указывалъ этимъ на дальнейшую дѣятельность Александра Михайловича. Извѣстно, что будучи впослѣдствіи самъ Старцемъ, онъ, кажется, ни о комъ не имѣлъ столько заботь и попеченій, какъ о монахиняхъ.

Но, проводя жизнь съ такими прискорбностями, Александръ Михайловичъ видѣлъ и вполнѣ убѣжденъ былъ, что онъ обрѣлъ то, чего давно безотчетно жаждала душа его, что, какъ онъ теперь живетъ во смиреніи, такъ и слѣдуетъ жить для усовершенствованія въ жизни духовной, a потому душа его всегда была въ мирѣ и покоѣ, каковое сокровище онъ не рѣшился бы промѣнять на всѣ блага міра сего. Онъ неоднократно писалъ и къ товарищамъ своимъ, учителямъ Липецкаго духовнаго училища Василію Ѳеодоровичу Свѣтозарову и Павлу Степановичу Покровскому, и говорилъ о томъ духовномъ счастіи, которое ему открылось въ святой Оптиной обители, приглашая ихъ обоихъ въ монастырь. Свѣтозаровъ (13) скоро и послѣдовалъ призыву Александра Михайловича, но Покровскій долго медлилъ.

Между тѣмъ, уступая просьбѣ бывшаго своего товарища, Покровскій, чрезъ два года по удаленіи Александра Михайловича изъ Липецка, именно въ 1841 году, въ свободное отъ учительскихъ занятій время (в іюлѣ или августѣ) рѣшился навѣстить его въ скиту. Александръ Михайловичъ въ это время уже былъ постриженъ въ рясофоръ и занималъ маленькую келлійку на скитской пасѣкѣ, проходя въ то же время послушаніе повара. Войдя въ эту келлійку, Павелъ Степановичъ прежде всего пораженъ былъ ея крайней нищетой. Въ святомъ углу виднѣлась уже знакомая намъ маленькая икона Богоматери, — родительское благословеніе Александра Михайловича. На койкѣ валялось что-то вродѣ истертаго ветхаго полушубка, который служилъ и постилкой, и изголовьемъ, a одѣвался онъ, вѣроятно, подрясникомъ, который носилъ на себѣ затѣмъ еще ветхая ряса съ клобукомъ. Больше онъ ничего не замѣтилъ. „Припоминая прежнюю жизнь своего товарища, когда онъ былъ наставникомъ училища, — какъ онъ чисто одѣвался и, сравнивая съ теперешнею его нищетой, — разсказывалъ Покровскій, — мнѣ такъ было горько, что я не могъ удержаться отъ слезъ". Таковъ былъ міролюбивый взглядъ Павла Степановича на бѣдную обстановку своего бывшаго товарища. Самъ же Александръ Михайловичъ смотрѣлъ на это совсѣмъ другими глазами. Въ этомъ-то именно онъ, между прочимъ, и полагалъ свое духовное счастіе, потому что обучался безпристрастію къ вещамъ.

Вѣроятно, о. Александръ надѣялся при содѣйствіи Богомудрыхъ старцевъ Льва и Макарія убѣдить Покровскаго полюбить монашескую жизнь съ ея внѣшнею нищетою и другими видимыми неудобствами, a потому вскорости и пригласилъ его пойдти съ нимъ въ монастырь къ о. Льву. Болѣзненный престарѣлый Старецъ, несмотря на свою строго подвижническую жизнь, былъ, какъ упомянуто выше, тучнаго тѣлосложенія, которое сразу бросилось въ глаза не имѣвшему понятія о жизни духовной, міролюбивому Покровскому и произвело на него непріятное впечатлѣніе. Старецъ понялъ его взглядъ и тотчасъ же обличилъ его, выражаясь простонароднымъ языкомъ: „Что глядишь мнѣ на пузо-то? Смотри, какъ бы и y тебя со временемъ того же не было". Еще непріятное впечатлѣніе. Какъ на грѣхъ тутъ и еще вышло искушеніе. Въ это самое время ударили въ монастырѣ въ колоколъ къ вечернѣ. Старецъ, сидѣвшій на койкѣ въ самоуглубленіи, съ великимъ благоговѣніемъ произнесъ обычное іерейское славословіе Господу: „Благословенъ Богъ нашъ всегда, нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ". Выше сказано было, что болѣзненный Старецъ, не имѣвшій возможности ходить въ храмъ Божій къ службамъ церковнымъ, выслушивалъ молитвенныя правила y себя въ келліи, во время отправленія церковныхъ службъ, a для сего назначаемы были имъ чтецы, въ числѣ которыхъ былъ нѣкогда и о. Александръ Гренковъ (14). И вотъ ему вообразилось, что Старецъ сотворилъ обычное начало вечерняго правила. „Аминь, — зачиталъ Александръ Михайловичъ, — Слава Тебѣ, Боже нашъ, Слава Тебѣ, Царю Небесный", и пр. Вдругъ Старецъ останавливаетъ его замѣчаніемъ: „Кто тебя благословилъ читать?" О. Александръ, по Оптинскому обычаю, становится предъ Старцемъ на колѣна, кланяется въ ноги и проситъ прощенія. Старецъ принимаетъ видъ гнѣвающагося и продолжаетъ: „Какъ ты смѣлъ это сдѣлать?" Продолжаются со стороны виновнаго учащенные поклоны и мольбы: „Простите ради Бога, Батюшка, простите!" Старецъ какъ будто выходитъ изъ себя. Принять здѣсь во вниманіе слѣдуетъ наружный видъ старца Льва. При плотномъ богатырскомъ тѣлосложеніи онъ имѣлъ круглое смугловатое съ строгимъ выраженіемъ лицо, обрамленное небольшою бородой. Его густые, волнистые, длинные сѣдые волосы падали на плеча, точно львиная грива. Голосъ теноробасъ громкій и при случаѣ грозный. Принимая видъ гнѣвающагося человѣка, онъ, по собственнымъ словамъ старца Амвросія, былъ настоящій левъ. На долгія смиренныя просьбы о. Александра, онъ, какъ будто вовсе не замѣчая ихъ, только стучалъ ногами, размахивалъ надъ его головою руками и грозно восклицалъ: „Ахъ ты, самочинникъ! Ахъ ты, самовольникъ! Да какъ ты это смѣлъ сдѣлать безъ благословенія?" Ужасно было видѣть это и слышать со стороны. И между прочимъ все это дѣлалось въ присутствіи его щепетильнаго товарища. Грозный выговоръ былъ оконченъ. Виновный получилъ отъ Старца прощеніе, и посѣтители товарищи распростились съ Старцемъ. Но о. Александръ понималъ благую цѣль грознаго старцева выговора и зналъ, что дѣлалъ самъ, a потому и оставался благодушнымъ. Покровскому же это пришлось не по сердцу, и онъ скоро уѣхалъ изъ Оптиной.

Такимъ-то горькимъ опытомъ, такою-то дорогою кровавою цѣною мало-помалу стяжавалъ о. Александръ боголюбезную добродѣтель смиренія и, такъ сказать, закаливался въ терпѣніи скорбѣй, которыя нерѣдко приходилось ему переносить отъ искренно любившаго его старца о. Льва. Но бывало и такъ, что въ отсутствіи о. Александра и, можеть быть, тотчасъ же по удаленіи его послѣ строгаго выговора изъ старцевой келліи, о. Левъ, обращаясь къ присутствовавшимъ при семъ случаѣ посѣтителямъ и указывая вслѣдъ уходившаго смиреннаго и терпѣливаго о. Александра, тутъ же приговаривалъ: „Великій будетъ человѣкъ!"

На закатѣ дней своей труднической Богоугодной жизни старецъ о. Левъ, прозрѣвая въ своемъ любимомъ молодомъ послушникѣ о. Александрѣ будущаго преемника по старчеству, поручилъ его особенному попеченію своего сотрудника, собесѣдника и сотаинника старца о. Макарія. Такъ вспоминалъ о семъ самъ о. Амвросій: „Покойный Старецъ (о. Левъ) тогда призвалъ къ себѣ батюшку о. Макарія и говоритъ ему: "Вотъ человѣкъ больно ютится къ намъ, старцамъ. Я теперь ужъ очень сталъ слабъ. Такъ вотъ я и передаю тебѣ его изъ полы въ полу, владѣй имъ, какъ знаешь".

Говорятъ еще, чему можно вѣрить безъ сомнѣнія, что старецъ Левъ, указывая нѣкогда на Александра Михайловича, сказалъ о. Макарію: „Онъ будетъ тебѣ полезенъ".

Но что сказать о постѣ и молитвѣ молодого подвижника, безъ которыхъ спасеніе не спѣется? Ибо разумный постъ тѣлесный, по ученію св. отцевъ-подвижниковъ, есть основаніе жизни духовной (15), a молитву св. Іоаннъ Лѣствичникъ называеть источникомъ добродѣтелей, причиной дарованій и пр. (16). По примѣру своихъ отцевъ-наставниковъ, Льва и Макарія, о. Александръ не изнурялъ себя многодневнымъ постомъ, но, употребляя общую съ скитянами пищу, соблюдалъ строгую умѣренность, не выказывая такимъ образомъ себя предъ другими постниками, и чрезъ употребленіе всякой пищи смиряя тщеславный помыслъ. Впрочемъ, умѣренность эта по времени доходила до того, что, какъ увидимъ ниже, ея поистинѣ можно назвать и строгимъ постомъ. Молитва — сокровенное дѣланіе. О ней можно сказать никтоже вѣсть, точію духъ человѣка, живущій въ немъ. Не о внѣшней молитвѣ говорится здѣсь, не о хожденіи на молитвенныя правила и церковныя богослуженія, на которыхъ бывалъ о. Александръ обще со всѣми скитскими братіями, a o внутреннемъ молитвенномъ настроеніи души его. О семъ можно только гадать. Молитву, какъ видѣли мы выше, св. Лѣствичникъ назвалъ источникомъ добродѣтелей, a добродѣтельная жизнь о. Александра была y всѣхъ на виду, слѣдовательно, въ немъ уже было, хотя можетъ быть въ зародышѣ, и источное начало. Да и какъ не быть ему молитвенникомъ, когда онъ полюбилъ молитву еще въ міру? A теперь въ тишинѣ скитской жизни, среди иноковъ подвижниковъ, подъ руководствомъ великихъ старцевъ-молитвенниковъ, при собственномъ неудержимомъ стремленіи къ богоугожденію, молитва должна была найти себѣ просторъ въ его душѣ.

Примечания

1. Сирах. Н, I. [обратно]

2. Въ нѣкоторыхъ отпечатанныхъ статьяхъ о старцѣ іеросхимонахѣ Амвросіи говорится, что онъ былъ письмоводителемъ старца Льва. Но въ жизнеописаніи Оптинскаго старца іеросхимонаха Макарія сказано: „О. Макарій, и по переводѣ старца Льва изъ скита въ монастырь, посѣщалъ его ежедневно: то приходилъ за совѣтами гю должности духовника, то приносилъ къ подпису Старца приготовленныя, по его приказанію, письма, на коихъ онъ подписывался совмѣстно съ нимъ". Изъ этого видно, что письмоводителемъ y старца Льва былъ о. Макарій. Развѣ можетъ быть потому называли Александра Михайловича письмоводителемъ старца Льва, что по его благословенію, какъ выше было сказано, Александръ Михайловичъ переписывалъ рукопись: „Грѣшныхъ спасеніе". [обратно]

3. Подобнымъ образомъ старецъ Левъ и другаго своего любимаго ученика и келейника Іакова называлъ Яшей, какъ видно изъ жизнеописанія Старца. [обратно]

4. Случалось, — нѣкоторые любопытствовали, — что значитъ слово скитъ. Въ удовлетвореніе ихъ приводимъ объясненіе сего слова. Скитъ по Коптски — Schiet — собственно значитъ: пространная равнина. Этимъ именемъ въ древности называлась въ Египтѣ дикая песчаная пустыня, гдѣ изрѣдка попадались ключи, и то съ водой едва сносной для питья. Въ скить и дороги не было: путь направляли по теченію звѣздъ. Основателемъ пустынножительства въ скиту былъ преподобный Макарій Египетскій. Пустынники скита были строжайшіе подвижники (см. въ Душеполезномъ Чтеніи 1896 г. май, стр. 74, подстрочіе). По подобію сего и y насъ въ Россіи болѣе уединенныя мѣста, при большихъ монастыряхъ, такъ сказать, отдѣленія сихъ монастырей, обычно называются скитами. [обратно]

5. Должно различать послушаніе, какъ добродѣтель, отъ какого-либо поручаемаго дѣла, которое въ монастыряхъ тоже обычно называется послушаніемъ, такъ какъ исполняется не по своей волѣ, a изъ послушанія распорядителямъ. [обратно]

6. Разсказъ этотъ передавалъ описываемый старецъ іеросхимонахъ Амвросій. [обратно]

7. Св. отцы сравниваютъ послушаніе с мученичествомъ. Наприм., y преподобнаго Ѳеодора Студита въ 8 поученіи. Изданіе Оптиной Пустыни. [обратно]

8. Впослѣдствіи схимникъ Геннадій, прожившій въ скиту болѣе 60 лѣтъ и мирно почившій о Господѣ 1899 года сентября 2 дня въ три часа по полудни. [обратно]

9. Въ жизнеописаніи старца Амвросія, составленномъ архимандритомъ Григоріемъ, слова эти отнесены къ старцу Льву; но это невѣрно. [обратно]

10. Лѣствица. Слово IV, отд. 27. [обратно]

11. Ефес. IV, 13. [обратно]

12. Однажды спросилъ кто-то старца о. Льва, что онъ разумѣлъ под словомъ: химера. Старецъ отвѣчалъ: „Видалъ ли ты, какъ цвѣтутъ огурцыѲ Есть цвѣтъ настоящій, и есть цвѣтъ безъ завязи, на которомъ не бываетъ огурца, т. е. пустоцвѣтъ. Это-то и есть химера". Кстати сказать, старецъ Левъ и другихъ молодыхъ послушниковъ при случаяхъ именовалъ разными смирительными названіями. Покойный Оптинскій духовникъ іеромонахъ Пименъ, изъ малороссовъ, сказывалъ о себѣ: „Придешь, бывало, к батюшкѣ о. Льву, a онъ, завидѣвъ меня, проговоритъ: „А, малоросъ приполозъ!". [обратно]

13. Свѣтозаровъ помѣстился въ скиту, вмѣстѣ съ Александромъ Михаиловичемъ; чрезъ нѣсколько времени постриженъ былъ въ мантію и названъ Варсонофіемъ, a впослѣдствіи переведенъ былъ въ Малоярославецкій монастырь, гдѣ уже былъ іеромонахомъ и духовникомъ. Предъ смертію принялъ схимническій постригъ съ именемъ Варнавы. [обратно]

14. Обязанность чтеца при старцѣ Львѣ о. архимандритъ Григорій въ жизнеописаніи старца Амвросія протолковалъ такъ, что о. Александръ Гренковъ читалъ для старца Льва письма и духовныя книги, но это ошибочно понято. [обратно]

15. См. Славянск. Добротолюб. главы иноковъ Каллиста и Игнатія о безмолвіи и молитвѣ, гл. 30. [обратно]

16. Лѣствица. Сл. XXVIII, отд. 1. — Изданіе Оптиной Пустыни. [обратно]

---

На главную | Содержание

---