Судьбы Твоя бездна многа (1).

Непрерѣкаемая истина, что начало премудрости страхъ Господень (2). Но нельзя не согласиться и съ тѣмъ, что началомъ страха Божія бываеть страхъ человѣческій. Ибо если мы не навыкнемъ прежде бояться людей, которыхъ видимъ, то какъ навыкнемъ бояться Бога, котораго не видимъ? Прилагая же эту истину къ жизни описываемаго Александра Михайловича, по необходимости должно придти къ такому заключенію. Такъ какъ онъ все время юности своей былъ подъ строгостію, направленною къ его религіозно-нравственному воспитанію, или подъ страхомъ человѣческимъ, то въ сердцѣ его, незамѣтно для него самаго, печатлѣлись начатки страха Божія, который впослѣдствіи давалъ направленіе всей его жизни.

Александру Михайловичу, какъ молодому общительному весельчаку, никогда и въ голову не приходила мысль о монастырѣ. Такъ передавалъ о семъ самъ Старецъ: „Въ монастырь я не думалъ никогда идти; впрочемъ, другіе, — я и не знаю почему, — предрѣкали мнѣ, что я буду въ монастырѣ". Почему же другіе предрекали ему это? Не иначе, какъ потому, что страхъ Божій, всажденный въ его сердцѣ, давалъ такое направленіе всѣмъ его поступкамъ, что все его поведеніе, несмотря на веселый его характеръ, вовсе не похоже было на поведеніе другихъ молодыхъ людей, склонныхъ къ міролюбію. Не имѣется въ намѣреніи дѣлать по этому поводу разныя предположенія и догадки. За это ручается прежде всего прилежное, сравнительно съ другими свѣтскими науками, изученіе Александромъ Михайловичемъ Слова Божія, которое и само, будучи живымъ и дѣйственнымъ (3), еще болѣе внѣдряло и укрѣпляло въ сердцѣ его страхъ Божій.

Продолжая повѣствованіе о себѣ, покойный Старецъ говорилъ: „Но вотъ разъ я сдѣлался сильно боленъ. Надежды на выздоровленіе было очень мало. Почти всѣ отчаялись въ моемъ выздоровленіи; мало надѣялся на него и самъ я. Послали за духовникомъ. Онъ долго не ѣхалъ. Я сказалъ: прощай Божій свѣтъ! И тутъ же далъ обѣщаніе Господу, что если Онъ меня воздвигнетъ здравымъ отъ одра болѣзни, то я непремѣнно пойду въ монастырь". Но что за причина такого обѣта молодаго человѣка, которому прежде въ голову и мысль о монастырѣ не приходила? Страшно было проведшему время въ безпечной веселости, по смерти, являться на судъ Божій, опредѣляющій грѣшниковъ на вѣчное мученіе. Слѣдовательно причина обѣта его идти въ монастырь опять былъ страхъ Божій. Затѣмъ исполненіе обета, т. е. поступленіе въ монастырь, и вся послѣдующая подвижническая жизнь что имѣла своею главною причиною? Страхъ Божій, который въ свою очередь имѣлъ своимъ основнымъ началомъ страхъ человѣческій, т. е. до извѣстного времени жизнь подъ строгостію.

За четыре года до поступленія въ монастырь, по словамъ самаго покойнаго Старца, постигла его, какъ выше сказано, тяжкая болѣзнь, промыслительно направившая жизнь его къ доброй цѣли. Слѣдовательно, это было за годъ до окончанія имъ семинарскаго курса, такъ какъ отъ окончанія имъ курса до поступленія въ монастырь (отъ 1836 г. до 1839 г.) прошло только три года. Самое дѣло показываетъ, что Александръ Михайловичъ, тотчасъ по выздоровленіи, не имѣлъ возможности исполнить свой обѣтъ. Ему нужно было годъ доучиться до окончанія курса. Иначе если бы онъ вздумалъ, для исполненія своего обѣта, уволиться изъ Богословскаго класса, ему не дозволили бы сдѣлать это ни его родители, ни семинарское начальство. Между тѣмъ цѣлый годъ семинарской жизни, проведенный имъ въ кругу веселаго общества молодыхъ товарищей, не могъ не ослабить его ревности къ монашеству; такъ что и по окончаніи семинарскаго курса онъ не сразу рѣшился поступить въ монастырь.

Теперь настало для Александра Михайловича время борьбы съ самимъ собой, — тяжелая борьба! Чувствовалъ онъ, что связалъ себя обѣтомъ предъ Господомъ посвятить всю свою жизнь на служеніе Ему въ чинѣ иноческомъ; но заманчивая жизнь мірская, исполненная разнообразныхъ чувственныхъ удовольствій, тянула душу его къ себѣ какъ магнитъ желѣзо. Извѣстно, что борьба человѣка съ самимъ собою длится и во всю его жизнь. Но въ подобныхъ случаяхъ, при перемѣнѣ грѣхолюбивой мірской жизни на жизнь духовную монашескую, исполненную многоразличныхъ лишеній и искушеній, состоящую въ распятіи себя міру и сораспятіи Христу, борьба эта есть, такъ сказать, генеральная битва, изъ которой человѣкъ выходитъ или побѣдителемъ, или побѣжденнымъ. Потому покойный старецъ Амвросій, сообразуясь съ наставленіемъ преп. Іоанна Лѣствичника (4), всѣмъ, кто только чувствовалъ въ сердцѣ своемъ искреннее желаніе работать Господу въ чинѣ иноческомъ, или что тоже, ощущалъ въ себѣ званіе Божіе къ монашеству, совѣтовалъ въ міру не медлить, конечно, смотря по обстоятельствамъ.

Предъ Александромъ Михайловичемъ, молодымъ студентомъ, только что вышедшимъ изъ семинаріи, открывалось нѣсколько жизненныхъ дорогъ. Ему были открыты и двери высшей духовной школы — академіи; могъ бы онъ отдаться и пастырской дѣятельности, въ должности приходскаго священника; но связанный обѣтомъ, онъ уже не могъ теперь вязать себя чѣмъ-либо инымъ. За лучшее онъ рѣшился избрать для себя такое мѣсто, которое не могло бы стѣснять его, въ случаѣ его полной решимости оставить мірскую жизнь. Потому прежде всего онъ, по окончаніи курса семинарскихъ наукъ, поступилъ въ домъ къ одному помѣщику домашнимъ учителемъ его дѣтей. При воспоминаніи объ этомъ, Старецъ между прочимъ высказывался, съ какою благоразумною осторожностію относился онъ къ своимъ хозяевамъ. „Бывало, — говорилъ онъ, — размолвятъ мужъ съ женою, и оба обращаются ко мнѣ съ жалобами другъ на друга. Думаю себѣ, какъ тутъ быть? Они хоть и поразмолвили, a черезъ часъ или два опять помирятся. A мнѣ, если хоть разъ принять одну чью-либо сторону, нужно чрезъ это вооружить противъ себя другую. Такъ, бывало, слушаю только ихъ жалобы, a самъ посматриваю на нихъ, да молча улыбаюсь. Вскорости, конечно, хозяева мои примирялись, и я былъ къ обоимъ имъ въ хорошихъ отношеніяхъ". Временемъ Александръ Михайловичъ былъ еще здѣсь свидѣтелемъ взаимныхъ отношеній гостей разночинцевъ. Это впрочемъ не касалось его личности, однако имѣло для него значеніе въ томъ отношеніи, что знакомило его съ обществомъ людей, бытъ которыхъ ему вовсе еще не былъ извѣстенъ. Прибавлялъ къ сему покойный Старецъ, что въ молодости, гдѣ бы онъ ни жилъ, всегда всѣ, находившіеся въ ссорахъ, искали его совѣта и просили быть ихъ примирителемъ. A это уже одно показываеть, что и при веселомъ своемъ характерѣ, онъ имѣлъ въ себѣ задатки жизни духовной.

Полтора года пробылъ Александръ Михайловичъ преподавателемъ частныхъ уроковъ въ означенномъ помѣщичьемъ домѣ. Но вотъ открылось свободное мѣсто наставника духовнаго училища въ г. Липецкѣ, и онъ, безъ сомнѣнія въ слѣдствіе предварительной просьбы, по опредѣленію семинарскаго начальства отъ 7 марта 1838 года, утвержденъ былъ въ должности учителя перваго класса училища и вскорѣ явился къ мѣсту своего назначенія. Затѣмъ, вслѣдствіе выбывшихъ одинъ за другимъ двухъ наставниковъ, переведенъ былъ во второй и наконец — въ нисшій классъ (5) преподавателемъ греческаго языка, вмѣстѣ съ соединенными съ нимъ предметами (6). Къ пріѣзду Александра Михайловича въ Липецкъ учители духовнаго училища имѣли казенныя квартиры. Для сего на училищномъ дворѣ (7) было два деревянныхъ корпуса, — одинъ окрашенный въ желтый цвѣтъ, стоялъ на дворянской улицѣ, a другой голубаго цвѣта былъ взади училищнаго двора. Въ первомъ, по преданію, вмѣстѣ съ другими жилъ и Александръ Михайловичъ. Примемъ еще къ свѣдѣнію, что одновременно съ нимъ были наставниками въ Липецкомъ училищѣ два товарища его по семинаріи, студенты, — вышеупомянутый Василій Ѳеодоровичъ Свѣтозаровъ и Павелъ Степановичъ Покровскій. О послѣднемъ, впрочемъ, достовѣрно извѣстно, что онъ въ семинаріи шелъ курсомъ впередъ Александра Михайловича.

Имѣя отъ природы живой и веселый характеръ, Александръ Михайловичъ очень увлекался мірскими увеселеніями: любилъ пѣніе и музыку, и даже нѣкоторое время, какъ впослѣдствіи признавался, имѣлъ мысль поступить въ военную службу. Впрочемъ теперешняя жизнь Александра Михайловича, среди товарищей, другихъ наставниковъ, представляетъ его уже совсѣмъ въ иномъ свѣтѣ, сравнительно съ тѣм, каковъ онъ былъ въ школѣ, когда юностная жизнь его носила на себѣ отпечатокъ безпечной веселости. Самъ покойный Старецъ, въ откровенныхъ разговорахъ съ приближенными, давалъ понимать, какъ шло теперь его житье-бытье. По своей врожденной способности любилъ онъ и теперь поговорить и пошутить. Но такъ какъ шутливость эта нерѣдко переходила границы, то, при вспоминаніи о данномъ имъ обѣтѣ идти въ монастырь, онъ всегда чувствовалъ угрызеніе совѣсти, которая не давала ему покоя. A шутить и говорить приходилось часто, и съ товарищами наставниками, и въ домахъ знакомыхъ людей, приглашавшихъ наставниковъ въ гости.

Говорятъ духовно-опытные мужи, что поползновенія людей, ищущихъ спасенія, разжигаютъ въ нихъ болѣе и болѣе ревность къ богоугожденію. Подобное было съ Александромъ Михайловичемъ. Въ его жизни, теперь еще не окрѣпшей, не остановившейся на пути благочѣстія, поползновенія слѣдовали за поползновеніями, раскаянія за раскаяніями, обѣщанія исправиться за обѣщаніями. Между тѣмъ укоры совѣсти время отъ времени давали себя чувствовать все сильнѣе и сильнѣе. Такъ рисуетъ самъ Старецъ свое тогдашнее положеніе: „Послѣ выздоровленія я цѣлыхъ четыре года все жался, не рѣшался сразу покончить съ міромъ, a продолжалъ по прежнему посѣщать знакомыхъ и не оставлялъ своей словоохотливости. Бывало, думаешь про себя: ну вотъ отнынѣ буду молчать, не буду разсѣяваться. A тутъ глядишь, зазоветъ кто-нибудь къ себѣ ну, разумѣвается, не выдержу и увлекусь разговорами. Но придешь домой, на душѣ непокойно, и подумаешь: ну, теперь уже все кончено навсегда — совсѣмъ перестану болтать. Смотришь, опять позвали въ гости, и опять наболтаешь. И такъ вотъ я мучился цѣлыхъ четыре года".

Для облегченія этого мученія, происходившаго отъ упрековъ совѣсти, для успокоенія этого неумолимаго судіи, Александръ Михайловичъ сталь прибѣгать къ усердной молитвѣ. Въ ночное время, когда товарищи его наставники покоились уже на ложахъ своихъ, онъ становился предъ иконою Царицы Небесной, именуемой „Тамбовской", его родительскимъ благословеніемъ, и долго-долго, незримо и неслышимо для людей молитвенные вопли его сокрушеннаго сердца возносились къ Пречистой и Преблагословенной Утѣшительницѣ скорбящихъ. Но исконный врагъ рода человѣческаго не дремалъ. Молитвенный подвигъ Александра Михайловича не могъ надолго оставаться не замѣченнымъ молодыми его товарищами. И вотъ, какъ всегда бываетъ, подъ вліяніемъ вражіимъ молодежь, и во время и не во время, и y мѣста и не y мѣста, стала осыпать его разными колкими насмѣшками. Въ особенности донималъ его одинъ изъ нихъ N. Принимая видъ какъ будто самаго близкаго сердечнаго участія въ Александрѣ Михайловичѣ, онъ въ присутствіи постороннихъ людей, съ серіознымъ, даже нѣсколько слезливымъ выраженіемъ лица, съ вздохомъ начнетъ, бывало, говорить: „Ахъ, какое y насъ горе большое!"— „Что такое?", — спросятъ. — „Да вотъ Александръ Михайловичъ, очень умный человѣкъ, a сошелъ съ ума. Да, да, съ ума сошелъ, съ ума сошелъ. Такъ жалко, такъ жалко бѣднаго"... A самъ все вздыхаетъ, и чуть-чуть не плачетъ; такъ что посторонній незнакомый слушатель вполнѣ могъ принимать эту язвительскую насмѣшку за сущую правду. Терпѣть подобныя колкости Александру Михайловичу почти было не въ мочь, однако по неволѣ нужно было терпѣть. Чтобы избѣжать насмѣшекъ своихъ товарищей наставниковъ, онъ сталъ для молитвы уходить на чердакъ, но и объ этомъ узнали. Тогда ему нужно было изыскивать для сего болѣе удобныя мѣста и времена, но теперь укрыться гдѣ-либо уже было трудно (8).

Вблизи г. Липецка, по ту сторону рѣки Воронежа, виднѣется и теперь огромный, на подобіе Оптинскаго, казенный лѣсъ. Туда нерѣдко, въ свободное отъ занятія время, любилъ Александръ Михайловичъ уходить для уединенной прогулки и, вѣроятно, для богомыслія. Разъ въ такую прогулку онъ случайно подошелъ къ протекавшему ручейку и сталъ прислушиваться къ его журчанію. „Хвалите Бога! Храните Бога!"— ясно слышались ему слова какъ будто выговаривающаго ручейка. „Долго стоялъ я, — говорилъ при воспоминаніи о семъ старецъ Амвросій, — слушалъ этотъ таинственный голосъ природы и очень удивлялся сему".

Такъ проводилъ Александръ Михайловичъ свою жизнь въ Липецкѣ, живя вмѣстѣ съ другими наставниками. Отношенія же его къ дѣтямъ школьникамъ не представляютъ ничего особеннаго. По разсказамъ жившаго съ нимъ въ то время товарища, Павла Степановича Покровскаго, онъ какъ самъ всю свою молодость провелъ подъ строгостію, такъ и съ дѣтьми обращался строго и не любилъ потакать лѣнивымъ и шалунамъ.

Самыя обстоятельства, въ которыхъ теперь поставленъ былъ Александръ Михайловичъ, показываютъ, что развязка его съ міромъ не могла быть отсрочиваема имъ на долгое время. Если бы онъ былъ отъ міра, міръ бы свое любилъ, по слову Спасителя, но такъ какъ онъ, по своимъ понятіямъ и поступкамъ, уже отрѣшался отъ міра, то и міръ сталъ теперь ненавидѣть его, и своими колкими насмѣшками, такъ сказать, гнать его отъ себя вонъ.

Проходило лѣто 1839 года. Вотъ уже половина іюля. Экзамены въ духовномъ училищѣ кончились, и школьники мальчики разбрелись по своимъ родительскимъ домамъ для лѣтняго отдыхновенія, которое въ прежнія времена продолжалось полтора мѣсяца. Два молодыхъ наставника, Александръ Михайловичъ и Павелъ Степановичъ, какъ свободные отъ обязанности училищной службы, согласились проѣхаться въ это время въ село Сланское Лебедянскаго уѣзда, къ родителямъ послѣдняго. Цѣль ихъ была та, чтобы изъ Сланскаго побывать y Троекуровскаго затворника о. Иларіона и спросить y него совѣта и благословенія на дальнѣйшее свое жительство, такъ какъ Троекурово оть Сланскаго находится всего въ 30-ти верстахъ. Пріѣхали. Добрѣйшій и любвеобильнѣйшій родитель Павла Степановича, священникъ о. Стефанъ Ѳеодотовичъ, принялъ Александра Михайловича съ тою же родительскою любовію и радостію, какъ и роднаго своего сына Павла Степановича. Здѣсь отдохнувши немного, молодые люди рѣшились совершить прогулку въ Троекурово пѣшкомъ, тѣмъ паче, что пора была рабочая, и потому очень трудно было достать гдѣ-либо лошадь съ кучеромъ. Путь ихъ пролегалъ чрезъ село Сезеново (въ 7-ми верстахъ отъ Сланскаго), гдѣ въ то время подвизался въ затворѣ другой угодникъ Божій Иванъ Ивановичъ Сезеновскій (9). Прибывши въ это село, наши путешественники пожелали было увидѣть сего затворника и съ этою цѣлію подошли къ его уединенной келліи. То былъ небольшой двухэтажный каменный домикъ въ видѣ столба, кругомъ обсаженный деревьями, которыя садилъ боголюбецъ сей своими руками, при помощи нѣкоторыхъ преданныхъ ему людей, вблизи храма Божія. Прошедши семъ верстъ подъ знойными лучами лѣтняго солнца, непривычные къ далекимъ переходамъ молодые люди ощутили нѣкоторую усталость. Павелъ Степановичъ искалъ даже глазами мѣстечка, гдѣ бы пріотдохнуть. По счастію, къ келліи затворника примыкала длинная лавка, на одномъ концѣ которой уже сидѣла одна какая-то старушка, опершись палкою о землю. Какъ послѣ оказалось, это была послушница затворника Дарья Дмитріевна Кутукова, впослѣдствіи мудрая старица, храмостроительница и основательница Сезеновскаго женскаго монастыря. Не долго думая, Павелъ Степановичъ присѣлъ на другомъ концѣ лавки. Дотолѣ спокойно сидѣвшая женщина, придерживавшаяся въ свое время нѣсколько юродства, какъ вскочитъ, подбѣгла къ нему, затопала ногами и грозно зашумѣла на него своимъ громкимъ голосомъ: „Какъ ты смѣлъ сѣсть рядомъ съ женой?" A сама палкой такъ и тычетъ ему въ глаза, чуть-чуть не задѣнетъ по лицу. Сильно оскорбился Павелъ Степановичъ на эту женщину и говоритъ своему спутнику: „Пойдемъ отсюда, Александръ Михайловичъ, какіе тутъ живутъ святые!" (10)... Но Александръ Михайловичъ, какъ уже ощущавшій въ сердцѣ своемъ званіе Божіе къ иной лучшей жизни въ святой обители иноковъ, смиренно стоялъ передъ ними и товарища своего упрашивалъ подождать и послушницу умолялъ доложить о нихъ затворнику. Однако имъ не удалось видѣть сего святаго мужа. Съ увѣренностію можно полагать, что онъ прозрѣвалъ духомъ ихъ главную цѣль — идти собственно къ Троекуровскому затворнику о. Иларіону, къ которому и самъ онъ въ свое время относился, какъ къ старцу, за духовными совѣтами, a потому и не принялъ ихъ.

Продолжая путь чрезъ городъ Лебедянь, Александръ Михайловичъ съ Павломъ Степановичемъ добрались наконецъ и до Троекурова. Здѣсь оба они отечески приняты были о. Иларіономъ, который послѣ обычныхъ для него вмѣстѣ съ посѣтителями трехъ великихъ поклоновъ предъ святыми иконами, тихо обратился къ нимъ съ кроткою улыбкою, желая узнать о цѣли ихъ посѣщенія. Когда же путники объяснились, старецъ отвѣтилъ каждому изъ нихъ, сообразуясь съ ихъ сердечнымъ расположеніемъ. Александру Михайловичу положительно сказалъ: „Иди въ Оптину", — прибавивъ къ сему знаменательныя слова: „Ты тамъ нуженъ" (11). A Павелъ Степановичъ, какъ еще не имѣвшій особеннаго предрасположенія идти въ монастырь, самъ высказался предъ Старцемъ: „А мнѣ было еще не хотѣлось, Батюшка, идти въ монастырь". О. Иларіонъ отечески снисходительно отвѣтилъ ему: „Ну что жъ, Павелъ, ну поживи еще въ міру", — давая симъ разумѣть, что Всеблагій Промыслъ Божій и ему указываетъ тотъ же путь иноческой жизни, какъ и Александру Михайловичу, только не въ одно съ нимъ время.

Тутъ же Александру Михайловичу, скажемъ к случаю, неожиданно пришлось увидѣться съ своимъ бывшимъ товарищемъ по семинаріи, священникомъ села Губина, о. Никандромъ Андреевымъ, имѣвшимъ особенную любовь и почтеніе къ старцу Иларіону, и потому часто посѣщавшимъ его. Разсказывалъ про это самъ о. Никандръ, что выходя однажды отъ Старца, онъ увидѣлъ невдалекѣ отъ его келліи двухъ молодыхъ людей, сидѣвшихъ на бревнахъ. Подойдя ближе, онъ въ одномъ изъ нихъ узналъ Александра Михайловича. Послѣ взаимныхъ привѣтствій и распросовъ Александръ Михайловичъ объяснилъ о. Никандру и причину своего прихода къ о. Иларіону, и его старческій совѣтъ поступить въ монашество въ Оптину Пустынь. Но это неожиданное пріятное свиданіе бывшихъ товарищей тѣмъ и закончилось.

Исполнивъ такимъ образомъ свое завѣтное сердечное желаніе — побывать y старца Иларіона, наши путешественники вернулись въ Сланское, и такъ какъ времени до перваго учебнаго мѣсяца сентября было еще много, то они вздумали проѣхаться въ Троицко-Сергіеву Лавру для поклоненія мощамъ преп. Сергія Радонежскаго Чудотворца. Начались сборы. Александръ Михайловичъ преимущественно заботился объ удобствахъ помѣщенія. Онъ своими руками гнулъ изъ молодыхъ деревьевъ дуги, прикрѣплялъ ихъ къ задней части простой деревенской телѣги, и укрывалъ ихъ войлокомъ и рогожами, чтобы имѣть надежную защиту отъ дождя и солнечнаго зноя. Выйдетъ, бывало, къ нему Павелъ Степановичъ, посмотритъ на его работу и скажетъ: „Что ты дѣлаешь, Александръ Михайловичъ?!" A онъ ему только отвѣтитъ: „Э, не мѣшай, братъ, пожалуйста, — не твое дѣло". Такимъ образомъ, въ недолгое время изъ рукъ Александра Михайловича вышла покойная русская кибитка. Несмотря на рабочую пору, на самый, такъ сказать, разгаръ полевой работы, когда лошади до чрезвычайности хозяевамъ бываютъ нужны, Степанъ Ѳеодотовичъ, самъ занимавшійся хлѣбопашествомъ, не только не сталъ удерживать отъ сего душеполезнаго путешествія молодыхъ людей, но съ любовію далъ имъ собственную лошадь. A обязанность кучера принялъ на себя крестьянинъ села Сланскаго Иванъ Ивановичъ Сорокинъ, жившій нѣкоторое время при Липецкомъ духовномъ училищѣ въ качествѣ прислуги и теперь бывшій человѣкомъ свободнымъ. Насталъ часъ отъѣзда. Помолившись Богу, молодые люди сѣли въ кибитку и тронулись въ дорогу, напутствуемые благословеніемъ и молитвою добрѣйшаго Степана Ѳеодотовича.

Такъ какъ путникамъ нашимъ нужно было проѣхать до Троицко-Сергіевой Лавры верстъ триста слишкомъ, то на одной лошадкѣ имъ въ одинъ только конецъ пришлось пропутешествовать съ недѣлю. Но вотъ, слава Богу, добрались. Здѣсь, въ обители великаго угодника Божія преп. Сергія, при воспоминаніи о высотѣ его великихъ подвиговъ и трудовъ, при видѣ его нетлѣнныхъ благоухающихъ мощей, какъ знаменія особеннаго присутствія въ нихъ благодати Божіей, сердце Александра Михайловича, возгрѣваемое тою же благодатію св. Духа, и само располагалось послѣдовать примѣру угодника Божія, въ трудахъ и подвигахъ пустыннаго жительства. Александръ Михайловичъ сразу сталъ не въ мѣру даже щедръ — всѣ почти свои денжонки, необходимыя для обратнаго пути, пораздалъ бѣднымъ, a бѣдняки, почуявъ его щедрость, наперерывъ лѣзли къ нему, прося подать Христа ради. Не имѣя же, чѣмъ ихъ удовлетворить, онъ сталъ просить y Покровскаго денегъ взаймы, обѣщаясь отдать ему при первой возможности. A откуда могла взяться эта возможность? Жалованье наставническое было въ то время скудное, такъ что могло удовлетворять потребности развѣ только тѣхъ однихъ, кто съ большою аккуратностію велъ свои расходы. Потому Павелъ Степановичъ и его уговаривалъ не быть черезчуръ щедрымъ и въ просьбѣ наотрѣзъ отказалъ ему, сказавъ, что y самого денегъ нѣтъ. Благодаря этой разчетливости Павла Степановича, Лаврскіе богомольцы безъ нужды и благополучно возвратились въ Сланское, a оттуда вскорости и въ Липецкъ къ своей наставнической обязанности.

Принимая во вниманіе теперешнія обстоятельства Александра Михайловича и его душевное благонастроеніе, можно бы, казалось, съ увѣренностію сказать, что уже настало для него теперь время благопріятное развязаться съ міромъ. Однако, нѣтъ. Александръ Михайловичъ, по собственному его выраженію, все еще жался и съ міромъ не разставался. Какая же сему была причина? Отчасти отговаривалъ его товарищъ Покровскій, какъ и самъ остававшійся въ міру на неопредѣленное время, отчасти же безъ сомнѣнія и собственные Александра Михайловича помыслы, подъ вліяніемъ духа искусителя, служили для него препинаніемъ: „Еще молодъ, въ монастырь всегда можно поступить, и в въ міру люди живутъ благочестиво, болтать теперь уже отнюдь не буду", и подоб. Неизвѣстно, доколѣ могла бы продлиться такая нерѣшительность Александра Михайловича, если бы не постигло его, по кознямъ вражіимъ, обычное искушеніе, которое Господь Своимъ дивнымъ Промысломъ обратилъ къ его душевной пользѣ, къ конечной развязкѣ съ міромъ. Дѣло было такъ. Въ концѣ сентября кто-то изъ близкихъ къ Александру Михайловичу знакомыхъ гражданъ г. Липецка пригласилъ его съ другими наставниками училища на вечеръ. Пришли. За скромнымъ угощеніемъ начались по обычаю разговоры. Александръ Михайловичъ увлекся. Онъ такъ былъ веселъ и такъ смѣшилъ всѣхъ: и гостей, и хозяевъ, — какъ едва ли когда-либо прежде. Это просто было искушеніе, попущенное ему Богомъ для того, чтобы онъ воочію увидѣлъ и осязательно уразумѣлъ, что нельзя, никоимъ образомъ невозможно въ одно и то же время работать двумъ господамъ — Богу и мамонѣ, что для жаждущей спасенія души необходимо всѣмъ сердцемъ возлюбить Единаго Бога, a міръ (12) возненавидѣть; не просто только отклоняться отъ міра, отстраняться, a возненавидѣть совершенною ненавистію. Вечеръ между тѣмъ кончился. Всѣ были веселы и довольны. Гости, распростившись съ хозяевами, ушли восвояси на покой. Неизвѣстно, какъ провелъ эту ночь Александръ Михайловичъ. По соображенію только можно заключить, что ночь эта была для него тревожная. Если и прежде въ подобныхъ случаяхъ онъ чувствовалъ укоры совѣсти, то что же было теперь? Все былое, безъ сомнѣнія, живо представилось его воображенію: и обѣтъ, данный Богу идти въ монахи, и опредѣленіе Божіе, переданное ему чрезъ старца Иларіона, и его частыя и долгія молитвы, сердечныя воздыханія и слезы, и недавнее лаврское богомоленіе, и это трепетное горѣніе духа его на мѣстѣ вышеестественныхъ подвиговъ великаго Сергія, и послѣ всего этого такое неожиданное и весьма нежелательное поползновеніе — измѣна Богу... Горько! — Такъ, по замѣчанію глубокаго жизневѣда, затворника Епископа Ѳеофана, добрыя расположенія въ началѣ только что предпринятаго добраго житія бываютъ ненадежны, шатки, измѣнчивы (13).

На другой же день при первомъ свиданіи съ Покровскимъ Александръ Михайловичъ въ секретномъ съ нимъ разговорѣ сказалъ: „Уѣду въ Оптину". Тотъ сталъ было его уговаривать: какъ же ты поѣдешь? Вѣдь только начались уроки — не отпустятъ. „Ну, что дѣлать? — продолжалъ Александръ Михайловичъ. — Не могу больше жить въ міру, уѣду тайно, только ты объ этомъ никому не говори". И вотъ въ скорости въ Липецкомъ духовномъ училищѣ случилось весьма странное событіе, надѣлавшее въ свое время много шума: наставникъ Гренковъ пропалъ. Смотрителемъ училища въ то время былъ священникъ соборной церкви (впослѣдствіи протоіерей) Филиппъ Ев?имовичъ Кастальскій, весьма добрый человѣкъ, съ академическимъ образованіемъ, товарищъ по академіи бывшему въ то время Епископу Тамбовскому, Преосвященному Арсенію. Этимъ неожиданнымъ случаемъ онъ поставленъ былъ въ весьма неловкое положеніе. Нужно было донести о семъ семинарскому начальству, но и жалко было Александра Михайловича, и за себя опасался, какъ бы не получить отъ начальства непріятности за то, что слабо управляетъ подчиненными. Такъ онъ и рѣшился молчать, пока разъяснится дѣло. Между тѣмъ Александръ Михайловичъ, вырвавшись изъ тѣнетъ мірскихъ, съ вѣрою въ Господа Спасителя, призывающаго всѣхъ скорбящихъ и обремененныхъ къ небесному вѣчному покою, безъ паспорта, съ однимъ семинарскимъ аттестатомъ, смиренно, на простой деревенской телѣжкѣ съ прежнимъ кучеромъ Сорокинымъ (14) поспѣшалъ къ тихому пристанищу, къ богоспасаемой Козельской Введенской Оптиной Пустыни въ Калужской епархіи (15). Такимъ образомъ, на немъ исполнились слова Духоноснаго пѣвца Давида: егда падетъ, не разбіется, яко Господъ подкрѣпляетъ руку его (16).

Примечания

1. Псал. XXXV, 7. [обратно]

2. Притч. Солом. I, 7. [обратно]

3. Евр. ІV. 12. [обратно]

4. Лѣствица въ русскомъ переводѣ, изданіе Оптиной Пустыни. Слов. III, отд. 4. „Ощутивши пламень (ревности к Богоугожденію) бѣги (изъ міра), ибо не знаешь, когда онъ угаснетъ, и оставитъ тебя во тьмѣ". И по словамъ Епископа Ѳеофана Затворника, бываетъ такъ: „Господь зоветъ, зоветъ, да и замолчитъ, и отъ этого не только желаніе въ монастырь погаснетъ, но и самое желаніе душу спасать испарится". (См. Письма Епископа Ѳеофана въ Душеполезномъ Чтеніи за 1896 г., мартъ и апрѣль, 665 стр.). [обратно]

5. До 1852 года дѣленіе классовъ въ духовныхъ училищахъ было такое: первый, второй, нисшій и высшій. [обратно]

6. Послужной списокъ Александра Михайловича Гренкова, при дѣлѣ объ опредѣленіи его въ число братства Оптиной Пустыни въ 1840 году, въ архивѣ Калужской духовной консисторіи. [обратно]

7. Въ настоящее время духовное училищѣ въ г. Липецкѣ на другомъ мѣстѣ. [обратно]

8. Передавалъ о семъ іеромонахъ Оптиной Пустыни о. Платонъ, въ мірѣ Павелъ Степановичъ Покровскій, товарищъ Александра Михайловича. Скончался 11-го сентября 1889 года. [обратно]

9. Въ томъ же 1839 году 14 декабря затворникъ сей скончался. [обратно]

10. Впослѣдствіи Павелъ Степановичъ и Дарья Дмитріевна были самыми искренними друзьями. При послѣдующихъ посѣщеніяхъ Павла Степановича, уже изъ Оптиной Пустыни, когда онъ въ 1849 году поступилъ въ монахи, старица, бывало, въ шутку вспоминала: „А, помнишь, какъ я тебя палкой-то?" Скончалась старица Дарія въ глубокой старости 85 или 86 лѣть 28 іюля 1858 года. [обратно]

11. Покойный старецъ о. Амвросій, по глубокому смиренію своему, не могь открыть сихъ словъ. На вопросъ любопытныхъ: „Что вамъ, батюшка, говорилъ о. Иларіонъ, когда благословлялъ идти въ монастырь?"— онъ отвѣчалъ уклончиво: „Уже не помню — вѣдь времени прошло много, а, кажется, потому совѣтовалъ поступить въ Оптину, что тутъ были опытные въ духовной жизни старцы". Но въ то время словъ о. Иларіона скрыть было нельзя, такъ какъ ихъ слышалъ бывшій вмѣстѣ с Александромъ Михайловичемъ y затворника товарищъ его П. С. Покровскій. Да въ то время словамъ этимъ, безъ сомнѣнія, и не придавалось особеннаго значенія. Передалъ же эти слова младшій братъ Павла Степановича, Александръ Степановичъ Громовъ, жившій въ Липецкѣ мальчикомъ въ одной квартирѣ съ нимъ. Громовъ и теперь еще живъ. [обратно]

12. Міръ, т. е. мірскія грѣховныя привычки, и то, что питаетъ и укрѣпляетъ эти привычки. [обратно]

13. Письма Епископа Ѳеофана о христіанской жизни. Изд. 1860 года, выпускъ 3, стр. 148. [обратно]

14. Впослѣдствіи, будучи уже старцемъ, случайно узнавъ о кончинѣ Сорокина, о. Амвросій перекрестился и молитвенно вздохнулъ ко Господу о упокоеніи его души. [обратно]

15. Всѣозначенныя выше, неизвѣстныя доселѣ, свѣдѣнія объ Александрѣ Михайловичѣ передавалъ вышеупомянутый іеромонахъ Платонъ. [обратно]

16. Псал. XXXVI, 8. [обратно]

---

На главную | Содержание

---